Бартоломей Пышный, словно разъяренный кабан, вылетел из зала Отражений, сотрясая стены дворца. Его лицо багровело от гнева, а глаза метали молнии. Он не выносил насмешек, презрения и даже малейшего намека на неповиновение.

«Это безобразие!» – ревел он, швыряя подушки на диван. «Все смеются надо мной! От жалкого книжного карлика до самодовольного Братства билингвов! А эти никудышные гномы! Скриббы! Бессовестные!».

Элиана Острая пыталась усмирить гнев Бартоломея Пышного. «Ваше Величество, не стоит поддаваться…».

«Не стоит?» – перебил ее Бартоломей, его голос был полон ярости. «Не стоит позволять им потешаться надо мной?! Я – Король! Я – Хранитель Папируса! А они… они осмеливаются!».

В порыве гнева он вынес вердикт: «Я накажу всех на печенья! Уменьшить их жалкие пайки вдвое! Пусть знают, кто здесь правит!».

Наказание крошками печенья было его излюбленной формой возмездия. Жадность Бартоломея Пышного не знала границ. Он тратил казну Королевства Папирус на пироги с диковинными начинками, на пышные балы и дуэли на мечах. На все, кроме того, что действительно имело значение – обеспечение благополучия своих подданных.

Королевство Папирус, или, как его называли в древних летописях, – Златопись, страдало от этой жадности. В соседних королевствах, таких как Серебряная Роща и Изумрудные Земли, волшебные существа получали достойные вознаграждения за свой труд – золото, драгоценности и редкие артефакты. В Королевстве Бартоломея Пышного обитателям оставались лишь жалкие крохи печенья, которых едва хватало на то, чтобы прокормить себя и свои семьи.

Бартоломей оценивал работу своих подданных не по трудовым нормам, а по внешнему виду. «Эта красивая – выдайте ей сверху горсточку гульденов», – любил он говорить, указывая на гномочку с серебряными косами. «А эта – плохо одевается! Ей хватит пары крошек печенья».

Элиана Острая, несмотря на свою преданность, давно устала от этой несправедливости. Она пыталась протестовать, предоставляла Бартоломею отчеты о том, как низкие жалования приводят к снижению производительности, недовольству и грядущим беспорядкам. Но каждый раз она натыкалась на глухую стену его гордыни и жадности.

В этот раз Элиана не стала даже пытаться. Она лишь молча кивнула и направилась к дверям, чтобы вызвать Квинта Кошелькового – человечка, отвечавшего за распределение финансов в Королевстве. Квинт был одним из немногих, кто имел доступ к королевской сокровищнице. Он презирал Бартоломея так же, как и все остальные, однако он был слишком пуглив, чтобы открыто выражать свое мнение.

«Квинт», – позвала его Элиана Острая, ее голос был холоден, как зимний ветер. «Бартоломей Пышный пожелал обсудить распределение жалования».

Квинт, склонив голову, вошел в королевские покои. Там он увидел, как Бартоломей Пышный швыряет подушки и ревет от негодования.

«Ваше Величество, я… я уже подготовил указ о снижении пайков всем подданным», – пропищал он, дрожащим голосом.

«Подготовь!» – рявкнул Бартоломей. «Немедленно! И убедись, чтобы никому не досталось больше, чем положено! Эти скриббы… они всегда пытаются выпросить больше».

«Но, Ваше Величество, скриббы – основа нашей бюрократии…», – робко начал Квинт.

«Замолчи!» – перебил его Бартоломей. «Скриббы – это те, кого можно заткнуть, уменьшив их пайку вдвое! Подумай, Квинт, кто смеет смеяться над Королем!?».

Квинт Кошельковый, понурив голову, поспешил выйти из покоев Бартоломея Пышного. Он знал – эта ситуация не может продолжаться вечно. Казначей чувствовал, что готовится буря. Квинт очень боялся последствий. Он знал, что очень скоро ему придется сделать выбор. Ведь даже самые горькие крошки могут разжечь бурное пламя.